st20

я жил действительно, как на дне — там было всегда темно. Перед домом росли густые деревья, и у нас на первом этаже никогда не было солнца. Я всегда стремился переселиться повыше, поближе к солнцу. Что касается коммуналок, в них жил народ общими интересами, общими болями и бедами. Всех крайне интересовало, кто с кем живет и кто к кому приходит. Все мы варились в общем коммунальном борще. Я до 45 лет прожил в коммуналке и безумно завидовал владельцам отдельных квартир. Потом, когда у меня появилась своя квартира, я понял, что в этом "котле" было свое преимущество: ты не жил в вакууме, не был предоставлен сам себе. Вместе с тем, когда я получил отдельную квартиру, меня охватил строительный энтузиазм, и за те 13 лет, что я здесь живу, я три раза ее ремонтировал.

– Как Вам жилось на новом месте после коммуналки?

– Когда я переехал сюда, меня встретили очаровательные обои, за рубль сорок девять, цвета давленых клопов. Клеенчатый линолеум напоминал трудколонию строгого режима. Комнатушечки были крохотные — видимо, исходя из того, что советский человек не должен сильно размахиваться и не положено ему иметь больше 5-6 метров на душу. У меня была мечта — все это дело расширить, обустроить.

– Остановитесь подробнее на последнем ремонте, ведь благодаря ему у Вас получилась трехэтажная квартира в обычном доме.

– Как я уже говорил, мы пережили три ремонта, причем последний — это был даже не ремонт, а строительство, третья мировая война, это было землетрясение на Суматре, извержение вулкана. Дети были седые, потому что везде был цемент, пыль и грязь, Рамзик (пудель композитора. — А.В.) тоже был седой, как Альберт Эйнштейн на старости лет. Жить в этом ужасе я и врагам не пожелаю. Говорят, ремонт нельзя закончить, ремонт можно только остановить. Но я — тот счастливый человек, который ремонт закончил, завершил своими силами без особых потерь, если не считать затраченных нервов, ругани с соседями, здоровья и средств. Да, была вторая гражданская война, соседи подняли бунт, им жутко не понравилось, что кто-то хочет расширяться. Такой эффект трогательного соседского восприятия называется эффектом "жабы".

– Поговорим о доме. Например, у моего любимого героя Мюнхгаузена, написанного Гориным и сыгранного Янковским, дом —место чудес, где он разговаривает с Диогеном или объявляет войну Англии, место встреч с друзьями. Когда Вы строили свой дом, думали ли о том, что это не только жилье для Вашей семьи, но и место, где Вы переходите в другое состояние, возвращаясь, например, из поездки?

– Я очень рад, что Вы вспомнили Мюнхгаузена. Помните, чем кончается фильм? Он поднимается по лестнице вверх. Когда я увидел, что над моей двухэтажной квартирой имеется еще технический этаж, мне захотелось подняться вверх, захотелось сделать из этого загаженного голубями чердака еще одну комнату, чтоб там был камин, чтобы там любили собираться люди. Чтобы к нам приходил Шекспир, и Агния Барто, и Сергей Михалков, и Антон Павлович Чехов, и все, какие только есть на белом свете умные и прекрасные люди. Было тяжело, требовалось собрать все документы, утвердить, найти людей, способных взяться за такое. Мне улыбнулась удача. Когда все было собрано, вдруг наступила осень, а нужно было поднимать балки и обнажать крышу над всем домом. Мы с прорабом пошли на авантюру: за 2 дня, между дождями, был подогнан 200-тонный кран и сняты на землю балки, и стены выросли с 1 метра 70 сантиметров до 3-х метров. Это было похоже на рассказы Мюнхгаузена. Никто не верил... А когда была положена на место крыша, соседи встрепенулись и пошли в наступление, но было поздно. Вообще я хочу сказать, что любой дом должен быть богатым и оживленным — в том смысле, что в нем должно быть много друзей. Иначе дом умирает, ветшает, превращается в старика. В доме должен звучать детский смех, должна быть беготня вот по этим лестницам, с шумом и гамом, с бросанием игрушек, с наступанием на хвост собаке или кошке. Вот тогда получается Дом с большой буквы. Я сейчас думаю о другом. Вот у меня получается трехэтажная квартира в четырехэтажном доме. А когда Жорка (сын композитора.— А.В.) начнет водить барышень, я ему выстрою еще один этаж (смеется). Чтобы он не нарушал мою спокойную жизнь.

– Это мне напоминает то, как у японцев на крыше супернебоскреба вдруг появляется маленький храм. То есть когда расширяться в стороны нет возможности, Вы идете вверх. Такова Ваша архитектурная идея?

– На втором этаже я пошел и вширь, у меня там подсобные помещения, всякие кладовки, шкаф, место для стиральной машины. А вот моя мечта: на крыше, которая превратилась как бы в веранду, сделать сад, причем не зимний, а такой, чтобы цвел — нет, не цвел, а жил круглый год. Чтобы там были сорта винограда, которые произрастают в нашей полосе, обязательно деревья. Я очень много ездил по разным странам и видел во многих местах на крышах сады. Для меня это заманчивая перспектива, потому что с моей крыши видны все храмы округи, виден Днепр — вот такой пейзаж. Вообще, я когда сюда переехал, первым делом насадил много деревьев перед домом. Теперь у меня тут есть несколько берез, несколько вишен и яблонь, слив, алыча растет, малина — много чего, но деревья внизу, их обрывает, кто хочет. Я же мечтаю иметь это все на 3-м этаже: выйти и очутиться в собственном саду. Не люблю дачу. Построишь домик, тут же вокруг тебя все застроят и еще кирпичный заводик рядом, и будут сливать какую-нибудь гадость. Поэтому отдыхаю в таких местах, где нет ничего промышленного... А насчет садика — буду счастлив, если мечта моя осуществится.

– Вы сказали, что дом умирает, если в нем нет друзей. А мы знаем, что в Вашем доме бывают друзья, причем, когда видишь за Вашим столом Табакова, Джигарханяна, Караченцова, хочется сказать — великие друзья. Может быть, Ваш дом является своеобразным магнитом для них?

– Когда сюда приезжают мастера, артисты, я замечаю, что у них общее отношение к Киеву. Они будто приезжают на забытую родину, им сразу становится тепло — как когда человек попадает на юг. Потому что Москва — город, высушивающий людей, мне в нем как-то тоскливо. Бесконечные потоки людей из метро, в метро... Этот город не для меня. Много раз я слышал от того же Джигарханяна или Караченцова: у вас как-то удобно жить. Они будто возвращаются домой после работы, после суматохи, суеты. Киев для них — место отдохновения. И я думаю, я надеюсь, что мой дом передает такой же заряд. Ко мне перешла от бабушки с дедушкой черта гостеприимства, у меня даже в коммуналке была масса народу. Приезжала Пугачева с Кузьминым, приезжал Леонтьев, Паулс, Дунаев — шикарный политический обозреватель, Олег Блохин... Причем я не занимался специально "селекционированием", в смысле, чем гость повыше, элитарней, тем принято больше надувать щеки. Конечно, я завидовал им как людям состоявшимся, востребованным, занимающимся своим делом. Их востребованность вызывала у меня белую, хорошую зависть, здоровую. Когда человек может из ничего сделать роль, прочитать стихи или спеть песню так, что перехватывает дыхание... Как у Пушкина: "Над вымыслом слезами обольюсь". Я старался с такими людьми общаться, старался немножко впитать их таланта, их дара. Дай Бог, чтобы сюда приезжали эти люди и общение доставляло это особое удовольствие.

– Как Вам, человеку творческому, работается, наконец, не в коммунальной квартире, а в своем просторном доме?

– Я долго привыкал к тому, что у меня есть достаточно просторный зал — я его называю каминным. Искал место для себя в этих стенах, искал место для инструментов, и прошло много времени, прежде чем все установилось в гармонии. Аппаратура, пленки, книги — это все нужно было "помирить" между собой: я люблю чистоту и порядок, когда сажусь работать. Порядок вещей снаружи создает определенный порядок вещей внутри, определенный строй мысли. Кроме того, мне нравится работать в тишине, чтобы моя семья была на отдыхе. Тогда удобно работается, и дом звучит, как настроенный орган. Дом помогает работать скрипом своих половиц, хлопаньем окон на ветру. Это все создает атмосферу работы. К тишине располагает еще и район, где я живу. Хорошо, что мой дом не стоит в шумном месте: за свою жизнь я очень устал от того, что большую часть ее прожил на перекрестке — на углу улиц Десятинной и Владимирской. За окном первого этажа все время торчали экскурсанты. Экскурсовод говорил: "Перед вами Андреевская церковь, а в окне молодой человек, который постоянно играет гаммы". Еще в окне висела таранька, которую усиленно фотографировали иностранцы. Это только в рассказах звучит как экзотика, а когда живешь так до зрелых лет, то это порядком надоедает.

– Ваше любимое место в доме?

– Любимый уголок у меня только намечается. Обычное место композитора — за инструментом, а рояль переносился из комнаты в комнату трижды во время ремонта. Сейчас у меня на 3-м этаже студия, мастерская, где я пишу музыку. Она обставлена достаточно спартански, безо всяких занавесочек и рюшиков. Там легко работается, есть некая творческая аура. Второе место, где хорошо и уютно — это каминный зал. Мне там нравится отсутствие привычных батарей, вместо них — пол с подогревом. Там тепло зимой, в камине "живые" дрова. Камин у меня французский, с шестиметровой трубой, все сделано как полагается. Там очень уютно. Я уже присмотрел выделанные овечьи шкуры, на которых удобно будет сидеть в каминном зале. Мы любим там собираться всей семьей, когда за окошком снег, мороз, непогода, а в камине потрескивают дрова. Говорят, человек больше всего любит смотреть на три вещи: на другого работающего человека, на огонь и на воду. Самый лучший вариант — это пожар (смеется), тут одновременно и горит, и поливают водой, и кто-то работает.

– Кто занимался дизайном Вашей квартиры? Вы приглашали каких-то известных дизайнеров?

– Нет. Мы с женой все придумывали сами. Например, лестницу, ведущую на третий этаж. Там два элемента: кованый металл и стекло. Это придумала жена. Терраса, где будет цвести и плодоносить сад — моя идея. Бар, вмонтированный под лестницей, придумали вместе. Устройство детской взяла на себя жена. Мы старались создать такой дом, чтобы в нем воплотились все наши представления об уюте, гармонии.

Перед тем, как расстаться с домом Владимира Быстрякова, пройдемся еще раз по его комнатам, вслушиваясь в особую музыку комфорта.

Заглянем в детскую. Тут уж полное раздолье для дизайнерской фантазии родителей. Нейтрально-светлый тон общей отделки стен и мебели украсили вкрапления ярких насыщенных цветов материи покрывал, комода для игрушек, занавесок, любимых безделушек, которых у ребенка в избытке. Деревянная, без особых изысков, мебель.

Детская производит впечатление очень светлой и ясной по композиции интерьера комнаты. Выбирая оттенки оформления, родители явно принимали во внимание цветовые предпочтения малыша.

В доме много окон, на них нельзя не обратить внимания. Каждое, в любом помещении — будь то спальня, детская, гостиная-кухня — имеет свой образ, свой акцент и свое звучание. Окна в доме "одеты" богато и аристократично. Ткань гардин сочетается с цветом мебели, а легкий нейлон занавесей одновременно закрывает окна и делает комнату зрительно наполненной воздухом.

В этом доме почти нет пустых стен.

В гостиной на стене портрет сына, на первом лестничном марше висит заснеженный зимний пейзаж, на стене у ванной — графика, какие-то восточные фигуры. А на кухне у бара — черная керамическая кошка и коллекция тарелок, привезенных со всех концов света. Произведения искусства участвуют в создании атмосферы дома. Есть еще большая библиотека — такая редкость в современном доме.

Разглядывая корешки книг, представляешь осеннюю непогоду, дрова, пылающие в камине, и композитора-дизайнера Владимира Быстрякова, который создал Дом с большой буквы и наполнил его музыкой.

Выбор кровли керамической черепицы с доставкой

Беседовала Анна Владимирская

Фото: Алексей Губов